Яцек Пекара. Молот ведьм
(Мордимер Маддердин-2)

Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских… Итак станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир . Святой Павел, Послание к Ефесянам

Сады памяти И многие лжепророки восстанут, и прельстят многих . Евангелие от Святого Матфея

Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Мягкосердечным, кротким и преисполненным смирения и страха Божьего человеком, который своё призвание нашёл в утешении грешников и в наставлении их на путь, указанный Богом Всемогущим, Ангелами и святой Церковью… – если бы я писал мемуары, именно так бы им начинаться. Но я не пишу мемуаров и не думаю, что когда-нибудь начал бы это делать. Не только принимая во внимание факт, что есть такие места в душе и мыслях человека, куда заглядывать никогда нельзя, но и по причине убогой обыденности моей работы. Я лишь один из многих работников нашей Святой Матери-Церкви. Самые частые события в моей жизни это борьба с клопами и вшами в корчме «Под Быком и Жеребцом», в которой я живу благодаря любезности владельца, ветерана из-под Шенгена . А мы, пережившие эту бойню, имеем обыкновение держаться вместе и помогать друг другу, хоть бы нас и разделяла разница в профессии, происхождении или состоянии.
Эти днём я лежал в комнате на втором этаже корчмы и вслушивался в шум бури за ставнями. Лето как раз уходило, начинались первые холодные, дождливые дни. И к счастью, поскольку тогда смрад сточных канав, особенно наибольшей из них, условно называемой здесь рекой, казалось, отступал. А у вашего покорного слуги необыкновенно чуткое обоняние, и аромат гниющих отбросов да нечистот вызывает у него такое обоснованное отвращение. Я размышлял о своём возвышенном чувстве эстетики, когда услышал шаги на лестнице. Самая рассохшаяся ступенька пронзительно скрипнула, а я приподнялся на локтях и посмотрел в сторону двери. Раздался тихий стук.
- Войдите, - сказал я и дверь открылась.
На пороге я увидел женщину, закутанную в шерстяной, серый платок. Её лицо было цвета платка, а длинный крючковатый нос придавал ей вид ведьмы на шабаше с гравюр. Ах, впрочем, это ложное представление, любезные мои. Вы бы удивились, узнав, какие красивые и из приличных семей бабёнки могут предаваться дьяволу. Так чего же ему было искать у высохших и поблёкших женщин, как та, что посетила мою комнату? Известно также, что дьяволу больше нравятся статные молодки со свежими щёчками и высокой грудью. Тем не менее, у женщины, которая меня посетила, были красивые зеленоватые глаза и чуткий взгляд птицы.
- Магистр Маддердин, - сказала она, склоняя голову. – Вы сможете меня принять?
- Прошу, - ответил я и указал на табурет, а она присела на его край. – Чем могу вам служить?
- Меня зовут Верма Риксдорф, благородный магистр, и я являюсь вдовой торговца зерном Амандуса Риксдорфа, которого прозвали Жилой.

- Он был настолько осторожным в планировании расходов? – пошутил я.
- Нет, господин. – Я заметил, что на её щеках появился румянец. – Так его прозвали по другой причине…
Я хотел спросить, по какой, но вдруг догадался и рассмеялся.
- Ах, так, - сказал я, а она покраснела ещё больше. – Итак, слушаю, Верма. Какое дело тебя ко мне привело?
- Мне нужна помощь. – Она подняла взгляд и твёрдо посмотрела на меня. – Помощь кого-то важного, неробкого десятка и готового совершить поездку.
- Будь я важным, не жил бы в это корчме, поездка во время осенних дождей мне не улыбается, а дни и ночи провожу в страхе Божьем, - ответил я. – Тебе не повезло, Верма. До свидания.
- Но господин, - я услышал беспокойство в её голосе. – Мне тебя посоветовали друзья друзей. Говорят, что ты человек, сила которого не уступает решительности, и что тебе нет равных в преследовании дьявола и его деяний.
- Преувеличение, - зевнул я, ибо был невосприимчив к лести. Хотя… всё же учтивые слова приятно ласкают сердечко.
Ничего так не влияет на увеличение суммы, которую клиент собирается предложить за услуги, как изначальное равнодушие. А раз была вдовой торговца зерном, рассчитывал, что она располагает чем-то большим, чем лишь лепта вдовицы . Хотя её одежда, казалось, противоречит моим предположениям. Тем не менее, я видывал герцогинь, выглядевших как нищенки. Да-да, мало вещей под высоким небом, которые способны удивить вашего покорного слугу.
- Я небогата, - сказала она, а я пожал плечами. Неужто клиенты не могут придумать иной песенки? – Но я в состоянии много предложить в обмен на небольшую услугу.
Будь услуга действительно небольшой, ты не искала бы ко мне подхода. А будь ты красивой, я бы нашёл способ, каким могла бы отблагодарить, - подумал я, но ничего не произнёс. Я смотрел на неё какое-то время в молчании.
- Говори, - решил я, наконец. – В конечном счёте, мне и так нечего делать.
Будь она прелестной, молодой женщиной, может я предложил бы ей бокал вина, но поскольку выглядела так, как выглядела, мне даже не хотелось вставать с кровати.
- У меня есть сестра, которая живёт в Гевихте , сорок миль на север от Хеза, - начала она. – Это маленькое селение, и сестра переехала туда после женитьбы с торговцем скотом по имени Турель Возниц, впрочем, против воли родителей, поскольку…
- Не надо рассказывать мне историю своей семьи. – Я поднял руку. – Люблю только занимательные рассказы.
Она сжала губы, но ничего не ответила.
- Этот будет занимательным. Обещаю, - произнесла она лишь через минуту.
- Раз обещаешь.., - я кивнул, чтобы продолжала.
- Сестра прячет восьмилетнего сыночка, - сказала она. – И сообщила мне, что у ребёнка есть определённые.., - она прервала, не зная, что сказать, и нервно сжав руки. – Можно попросить кубок вина?
Я указал рукой на стол, на котором стояли кувшин и два грязных кубка. Она вытерла один из них краем платка – какая забота о чистоте! – и налила вина.
- А вы, магистр? - спросила она и, не ожидая ответа, наполнила второй кубок и подала его мне.

Она села обратно на табурет и посмотрела под ноги, так как задела ногой лежащую на полу книгу. Ею была «Триста ночей султана Алифа», неимоверно интересная притча, которую я получил от моего приятеля, печатных дел мастера Мактоберта. Я снова увидел, что она покраснела. Ну-ну, если это название ей что-то говорило, по-видимому, не была такой уж поблекшей и неинтересной, какой выглядела. «Триста ночей султана Алифа», конечно, находились в списке запрещённых книг, но как раз на подобные публикации смотрели сквозь пальцы. Я сам видел художественно оформленный, полный несказанно реалистичных гравюр экземпляр у Его Преосвященства Герсарда, епископа Хез-хезрона. Ха, триста ночей, триста женщин – интересную жизнь вёл султан Алиф! Кстати, притча заканчивалась всё же грустно, поскольку султана, поглощённого неустанным соитием, и не занимающегося государственными делами, великий визирь приказал убить.

Зачем, ах, зачем я следовал похоти,
В объятьях наложниц ища наслажденья?
Сожалею об этом пред Господа ликом,
Глядя на меч, что распорет меня, - говорил султан, завершая, и монолог этот был таким жутким, что даже зубы болели. Впрочем, говорят, его добавили спустя много лет после смерти автора, желая приправить притчу нравоучительным послевкусием. Вполне возможно, так как фантазия копиистов и печатников всегда была необъятной.
Я так задумался о султане Алифе и перипетиях его жизни, что почти забыл о сидящей рядом женщине.
- Можно мне продолжить? – спросила она.
- Ох, простите, - ответил я и отпил глоток вина. Я когда-нибудь научу Корфиса, чтобы хотя бы содержимое моих кувшинов не крестил водой ?
- У сыночка сестры особый дар, - говорила она, и я видел, что ей это даётся с трудом. – В святые дни запястья его рук и лодыжки покрываются ранами… - Я приподнялся на кровати.
- Также раны появляются у него на челе, там, где Господу нашему варвары возложили терновый венец.
- Стигматы, - сказал я. – Нечего сказать.
- Да, стигматы, - повторила она. – Сестра скрывала это сколько могла, но в конце концов всё открылось.
- И..?
- Местный пробощ показывает мальчика во время церковных служб. Люди съезжаются издалека, чтобы на него посмотреть. Ну и конечно…
- Делают щедрые пожертвования, - закончил я за неё.
- Именно, - вздохнула она. – Только вот, магистр Маддердин, - она глубоко втянула воздух. – Дело сильно заинтересовало местных инквизиторов.
- Инквизиторов? В Гевихте? – спросил я, ибо знаю все местные отделы Инквизиции, а о таком городке никогда не слышал.
- Нет, приехали из Клоппенбурга , - пояснила она.
А тут сходится. Я когда-то был в Клопеннбурге и своими глазами видел маленький, каменный домишко Инквизиции, и даже вкусил там вечерю. Очень интересную вечерю, как потом оказалось, поскольку благодаря ней, я отыскал в моей памяти давно угасшие воспоминания.

Меня не особенно удивляло то, что инквизиторы пошли по следу сомнительного чуда. В конце концов, мы были лишь гончими собачками, а здесь тропа была слишком явной. Пробощ не выказал ума, разглашая происходящее с ребёнком. Разве его не учили, что в худшем случае он может закончить на костре вместе с мальчиком и его матерью? Мы, инквизиторы, не любим чудеса, ибо знаем, что много обличий у Зверя, и знаем о его коварных происках. А на пытках ведь каждый признает, что он приспешник дьявола.
- Плохо дело, - честно сказал я, ибо мне было жаль мальчика. – Но что я могу поделать?
- Поезжайте туда, магистр, попросила она с жаром в голосе, - Умоляю вас, поезжайте и посмотрите, что можно сделать.
- Я не могу контролировать работу местных инквизиторов.
Это была не совсем правда, поскольку, имея лицензию из Хеза, я получал теоретическую власть над всеми рядовыми инквизиторами из отделов Инквизиции на местах. Вы обратили внимание на слово «теоретическую», любезные мои? Так вот, местные инквизиторы очень не любили, если кто-то влезал в их дела, а неписаный кодекс гласил, чтобы мы без поручения епископа старались никому не переходить дорогу. И очень верно. У нас хватает врагов по всему свету, чтобы ещё множить их число в своём кругу. Но ведь и у нас случались паршивые овцы, которых следовало устранять. Но это не было функцией вашего покорного судьи, а от тех, кто этим занимался, вы бы предпочли держаться подальше. Я вспомнил Мариуса ван Бёенвальда – охотника на еретиков – и мне стало холодно. Хотя обычно у меня не пугливое сердце, а Мариуса я ведь мог вспоминать только с благодарностью, ибо он спас мне жизнь.
- Просто посмотрите, что происходит, - сказала она почти плачущим голосом. – У меня есть немного сбережений…
Я поднял руку.
- Это вопрос не только гонорара, - сказал я. – Но сделаю для тебя одно, Верма. Извещу обо всём Его Преосвященство епископа. Возможно пожелает, чтобы я присмотрелся к делу. Возвращайся ко мне через два-три дня, и сообщу тебе, чего я добился.

***
Его Преосвященство Герсард – епископ Хез-хезрона и начальник Инквизиции – часто капризничал, как разбалованная женщина. Временами приказывал мне просиживать дни в приёмной своей канцелярии (впрочем, обычно без всякой цели), а временами неделями не занимался моей скромной особой. Что, впрочем, несказанно мне подходило, поскольку я мог тогда посвятить себя таким несущественным с высоты епископского трона делам, как зарабатывание на ломтик хлеба и глоточек воды. Факт, что я сам прошу его об аудиенции, видимо удивил его настолько, что он позволил мне придти уже на следующий день утром. Я лишь надеялся, что Его Преосвященство не будет как раз страдать от приступа подагры, поскольку беседа с ним тогда протекала в крайне неприятной форме. Я недавно услышал сплетни, что лекари также нашли у Герсарда геморрой, и новость об этом не добавила мне настроения. Если на Его Преосвященство одновременно нападут и подагра, и геморрой, то жизнь наша, инквизиторов, станет несказанно жалкой.
Я оделся, как пристало человеку моей профессии: в чёрную куртку с вышитым надломленным, серебряным крестом на груди, набросил на плечи чёрный плащ и надел чёрную широкополую шляпу. Мне не нравится служебный наряд, тем более, что мои занятия часто требуют держаться инкогнито. Но на официальную аудиенцию не подобало приходить в гражданской одежде. Впрочем, Герсард мог быть очень неприятным по отношению к лицам, не соблюдающим правил приличий.

Когда я добрался до дверей епископского дворца, уже весь промок, как бездомная собака. С полей шляпы на меня стекали капли воды, а плащ прилипал к телу, будто мокрая тряпка.
- Собачья погода, магистр Маддердин, - сказал с сочувствием стражник, который имел счастье стоять под навесом. – Он глянул, нет ли кого поблизости. – Наливочки? – подмигнул он.
- Сынок, льёшь бальзам на моё сердце. – Я приложил бурдюк к губам.
Жгучая, крепкая, будто зараза, сливовица обожгла мне губы и горло. Я глубоко вздохнул и отдал ему манерку.
- Вот отрава, - сказал я, переводя дыхание. – Ты должен мне сказать, где делают такой деликатес.
- Семейная тайна. – Он улыбнулся щербатой улыбкой. – Но с вашего позволения, пришлю вам с мальчиком большой кувшин.
Я потрепал его по плечу.
- Буду тебе по гроб благодарен, - ответил я и перешагнул порог дворца.
Канцелярист, бдящий перед апартаментами епископа, только вздохнул, видя мой плачевный вид, и показал, чтобы я присел.
- Его Преосвященство сейчас вас примет, инквизитор, - сухо сказал он и вернулся к бумагам, которые неровными стопками застилали поверхность письменного стола.
Я чихнул и вытер нос тыльной стороной ладони.
- Дай Бог здоровья, - произнёс он, не поднимая на меня глаз.
- Спасибо, - ответил я и подал плащ и шляпу слуге, который появился из боковой двери.
Не успел я заждаться, как из дверей апартаментов показался бледный секретарь Герсарда. Он был новеньким во дворце, и я мог ему только от всего сердца посочувствовать. Преосвященство менял секретарей как перчатки. Не то, чтобы он был таким требовательным. Чаще они сами не выдерживали епископского настроения и целых дней пьянства, прерываемых многими часами напряжённой работы. Следует признать, что епископ, несмотря на подагру, геморрой (если эта сплетня была, ясное дело, правдивой), престарелый возраст и годы злоупотребления яствами и питием, был здоров как конь.
- Его Преосвященство просит, - объявил он, и я заметил, что он меня с интересом разглядывает.
Я взглянул в ответ, но он тотчас отвёл глаза. Что ж, мало у кого есть охота играть с инквизитором в игру под названием «посмотрим, кто быстрее отведёт взгляд».
Служебные апартаменты епископа были устроены весьма скромно. В первой комнате находились полукруглый стол и шестнадцать мягких стульев. Здесь проходили все совещания в широком составе. Кстати говоря, проходили очень редко, так как епископ не выносил разговаривать в толпе и предпочитал короткие встречи вдвоём, самое большее втроём. А они проходили в другой комнате, где обретался огромный, палисандрового дерева письменный стол. Имел такую большую столешницу, что она могла стать палубой средней величины лодки. Епископ восседал у одного его конца (возле резных голов львов), а своих гостей сажал на другом конце. Ещё в комнате всего-то находилось два забитых бумагами секретера, тянущиеся через всю комнату полные книг полки, а также маленький застеклённый шкафчик, в котором блестели хрустальные бокалы и бутыль-две хорошего вина. Известно было, что епископ часто любил угощаться винцом, и порой ему бывало хлопотно выйти из канцелярии своими силами.
- Здравствуй, Мордимер, - сказал он сердечно.
Я с облегчением увидел, что он сидит, удобно развалившись на стуле, а руки его не забинтованы. Это означало, что его сегодня не мучают ни геморрой, ни подагра, что сулило удачу всем жаждущим изложить ему свои просьбы. По улыбке и глазам я также понял, что у него нет ни похмелья, ни угрызений совести, связанных с питием (что также с ним, к сожалению, случалось и, кто знает, не было ли это хуже, чем приступы подагры). Перед Герсардом стояла до половины опорожнённая бутылка вина и бокал с остатками напитка, а сам епископ выглядел слегка навеселе. Вот, поймал удачу бедный Мордимер и попал в хорошее время.

- Что тебя привело? – Он широко размахнулся рукой, показывая, чтобы я садился, а я послушно присел на краешек стула.
- Возьми бокал, - добавил он, махнув на этот раз другой рукой, - и налей себе. Дивное вино, - он слегка икнул. – Эти проклятые доктора говорят, что у меня язва, и я не должен пить, - он прервался, всматриваясь в меня проницательно. – А знаешь почему, Мордимер?
- Поскольку кислота, содержащаяся в вине, раздражает больной желудок? – подсказал я.
Ну-ну, неплохое предзнаменование. Если Его Преосвященство будет иметь букет болезней, состоящий из подагры, геморроя и язвы, то жизнь его работников станет несказанно плачевной.
- Именно, - огорчился он. – Точно так говорят. Ты разговаривал с ними?
- Нет, Ваше Преосвященство, - возразил я резче, чем хотел. – Анатомия и физиология, а также определённые навыки в лечении несложных недугов были частью моего образования.
- Несложных недугов, говоришь… Ну да, Мордимер, я забыл, какой ты учёный.
Ого, Его Преосвященство становился язвительным. Нехорошо. А я совершил непростительную ошибку, намекая, что язва является всего лишь несложным недугом. Когда уж ты научишься придворной жизни, бедный Мордимер? – спросил я сам себя.
- Велят мне пить такую гадость, - пожаловался епископ, на этот раз достаточно жалобным тоном. – Воняет, будто это блевотина, а на вкус, - он снова махнул рукой, - лучше не говорить.
- Посоветовал бы молоко, Ваше Преосвященство, - сказал я так мягко, как мог. – Как только почувствуете жжение, кубок свежего молока…
- Молока? – он посмотрел на меня с подозрением. – Издеваешься, Мордимер?
- Разве я посмел бы? – я быстро возразил. – Против изжоги, язвы и желудочных расстройств молоко лучше всего. Верьте мне, пожалуйста.
- Может и молоко, - он почесал подбородок. – Предпочитаю молоко, чем эту их отраву. А может… - Что-то опасно блеснуло в его глазах. – Может они хотят отравить своего епископа? Меч Господа, Его Преосвященство, по-видимому, был более пьян, чем я думал! Похоже, опорожнённая наполовину бутылка не была первой, что гостила сегодня на епископском столе.
- Никому нельзя верить Ваше Преосвященство, - сказал я, - кроме праведных мужей, таких как вы. Если Ваше Преосвященство отдаст приказ, велю разузнать о них.
- Э-э, где я потом найду других? – вздохнул он минуту спустя и покрутил головой. – Знаю я твои расспросы, Мордимер. Думаешь, я забыл, как ты провёл допрос кузена графа Верфена ?
Я предпочитал молчать, так как дело было давним, и я некогда уже заплатил за него епископской немилостью. Впрочем, кузин графа Верфена умер не по моей вине, потому что я даже не успел его тронуть, а лишь тепло и спокойно объяснил ему принципы работы наших инструментов. А он похлопал ресницами, поперхнулся воздухом, покраснел и отдал Богу душу. Ужасно нежным было наше дворянство, но я предпочитал не углубляться в дискуссию на эту тему, поэтому лишь смиренно склонил голову.
- Вёл, вёл и довёл, - ворчал он недовольно. – А я должен потом объяснять, почему мои инквизиторы убивают дворян. Собственно говоря, почему я тогда не отобрал у тебя лицензию, а, Мордимер? – нахмурился он.

- Что тебя привело? – Он широко размахнулся рукой, показывая, чтобы я садился, а я послушно присел на краешек стула.
- Возьми бокал, - добавил он, махнув на этот раз другой рукой, - и налей себе. Дивное вино, - он слегка икнул. – Эти проклятые доктора говорят, что у меня язва, и я не должен пить, - он прервался, всматриваясь в меня проницательно. – А знаешь почему, Мордимер?
- Поскольку кислота, содержащаяся в вине, раздражает больной желудок? – подсказал я.
Ну-ну, неплохое предзнаменование. Если Его Преосвященство будет иметь букет болезней, состоящий из подагры, геморроя и язвы, то жизнь его работников станет несказанно плачевной.
- Именно, - огорчился он. – Точно так говорят. Ты разговаривал с ними?
- Нет, Ваше Преосвященство, - возразил я резче, чем хотел. – Анатомия и физиология, а также определённые навыки в лечении несложных недугов были частью моего образования.
- Несложных недугов, говоришь… Ну да, Мордимер, я забыл, какой ты учёный.
Ого, Его Преосвященство становился язвительным. Нехорошо. А я совершил непростительную ошибку, намекая, что язва является всего лишь несложным недугом. Когда уж ты научишься придворной жизни, бедный Мордимер? – спросил я сам себя.
- Велят мне пить такую гадость, - пожаловался епископ, на этот раз достаточно жалобным тоном. – Воняет, будто это блевотина, а на вкус, - он снова махнул рукой, - лучше не говорить.
- Посоветовал бы молоко, Ваше Преосвященство, - сказал я так мягко, как мог. – Как только почувствуете жжение, кубок свежего молока…
- Молока? – он посмотрел на меня с подозрением. – Издеваешься, Мордимер?
- Разве я посмел бы? – я быстро возразил. – Против изжоги, язвы и желудочных расстройств молоко лучше всего. Верьте мне, пожалуйста.
- Может и молоко, - он почесал подбородок. – Предпочитаю молоко, чем эту их отраву. А может… - Что-то опасно блеснуло в его глазах. – Может они хотят отравить своего епископа? Меч Господа, Его Преосвященство, по-видимому, был более пьян, чем я думал! Похоже, опорожнённая наполовину бутылка не была первой, что гостила сегодня на епископском столе.
- Никому нельзя верить Ваше Преосвященство, - сказал я, - кроме праведных мужей, таких как вы. Если Ваше Преосвященство отдаст приказ, велю разузнать о них.
- Э-э, где я потом найду других? – вздохнул он минуту спустя и покрутил головой. – Знаю я твои расспросы, Мордимер. Думаешь, я забыл, как ты провёл допрос кузена графа Верфена ?
Я предпочитал молчать, так как дело было давним, и я некогда уже заплатил за него епископской немилостью. Впрочем, кузин графа Верфена умер не по моей вине, потому что я даже не успел его тронуть, а лишь тепло и спокойно объяснил ему принципы работы наших инструментов. А он похлопал ресницами, поперхнулся воздухом, покраснел и отдал Богу душу. Ужасно нежным было наше дворянство, но я предпочитал не углубляться в дискуссию на эту тему, поэтому лишь смиренно склонил голову.
- Вёл, вёл и довёл, - ворчал он недовольно. – А я должен потом объяснять, почему мои инквизиторы убивают дворян. Собственно говоря, почему я тогда не отобрал у тебя лицензию, а, Мордимер? – нахмурился он.

Если хотите спросить, любезные мои, жалел ли ваш покорный слуга, что попросил аудиенции у епископа, то вы заведомо знаете ответ: да, жалел. И с большим желанием оказался бы в своей комнате, так как компания вшей и клопов была много приятнее и – что важно – значительно безопаснее, чем компания Герсарда.
- Ну, хорошо, - он перевёл дух. – Раз уж говоришь молоко, попробуем молоко. Только не просрусь ли я после него? – обеспокоился он. – Но в целом, лучше срачка, чем язва, – добавил он сразу же. – А лекарям велю пить эти их чудодейственные снадобья. Пусть сами увидят, как это приятно. Да, а чего ты собственно хотел от меня, Мордимер?
- Я позволил себе просить аудиенции, дабы доложить Вашему Преосвященству об одной проблеме…
- Проблема, - прервал меня епископ. – Всегда одни проблемы, которые я, – он сильно выделил последнее слово, - должен решать. Ну ладно, - он снова вздохнул. – Говори, раз ты уж здесь.
Коротенько, сжато и как можно быстрее я изложил епископу дело, с которым пришла ко мне Верма Риксдорф. Он покачал головой.
- И что? – спросил он.
- В связи с этим, хотел бы просить официально командировать меня в Гевихт, - сказал я.
- Ты что, головой ударился, Мордимер? – Его Преосвященство не был даже разозлён, а лишь удивлён. – Или ты думаешь, что у меня нет больших проблем, чем стигматы какого-то говнюка? Если б я хотел отправлять на каждое такое дело инквизитора, мне бы понадобилась их целая армия.
Я на минутку задумался и увидел, что сама идея ему, похоже, понравилась. Мне как раз нет, поскольку каждая профессия тем ценней, чем она более элитарна. Может мы не были элитой в привычном понимании этого слова, но и стать инквизитором не мог лишь бы кто. Здесь были и свои минусы, поскольку, как гласит Писание, жатвы и правда много, а работников мало .
- Смею лишь напомнить Вашему Преосвященству, что делом занялись инквизиторы из Клоппенбурга. Возможно, поэтому оно не походит на другие.
- Вроде так, - пробурчал он, а потом посмотрел на меня острым взглядом. – Погоди, погоди, Мордимер, а нет ли у вас часом какого-то грёбаного, неписаного кодекса, который велит не совать нос в дела других инквизиторов, если только не получено официального поручения?
Я промолчал, ибо инквизиторский кодекс чести не есть то, о чём хотел бы и мог бы разговаривать с епископом.
- И ты как раз от таком поручении меня просишь, - медленно сказал он. – В чём тут дело, Мордимер? В женщине? Красивая?
- О, нет, - искренне рассмеялся я. – Совсем наоборот.
- Ты знаком с их семьёй?
- Нет, Ваше Преосвященство.
- Тогда почему ты хочешь ехать?
- Стигматы являются необычайно интересным явлением, Ваше Преосвященство. И как бывает с каждым видом чуда, неизвестно, куда им ближе, к святости или чертовщине. Признаю, они интересуют меня равно с теологической, так и физиологической точки зрения. Ибо о чём же свидетельствует пробитие рук и ног нашего Господа? Это грешное напоминание о минутах, когда Иисус быль всего лишь слабым человеком, или же святой символ силы Христа, который ждал до самого конца, пока гонители не узрят Его божественность и не склоняться перед Ним? Который отдал себя на муки, чтобы как можно дольше сохранить недругам шанс понять истину и искупить вину, прежде чем решился в славе своей сойти с Креста и покарал их огнём и мечом… - я прервался, чтобы перевести дух.

- Ты мне тут чепухи не говори, - медленно произнёс епископ. – Сколько людей у нас в Клоппенбурге?
- Если не ошибаюсь, трое, Ваше Преосвященство.
- Кого-то знаешь?
- Знаю, - ответил я осторожно, ибо мы заходили в мутные воды.
- Ага, - произнёс он. – Личные счёты, - добавил, в конце концов. – Мелкие антипатии, скандальчики и отпихивание локтями. Хочешь допечь коллегу, Мордимер, а? Очень некрасиво, - рассмеялся он.
- Всегда с робостью восхищался остротой ума Вашего Преосвященства, - произнёс я, склоняя голову. – Но уверяю, это не единственная и даже не главная причина.
Может комплимент не был изысканным, но, несмотря на это, епископ широко улыбнулся.
- Потому что я вас всех знаю, негодяи, - произнёс он добродушно. – Знаю, как свои пять пальцев. Только почему я должен платить за твои развлечения? Просветишь меня, мой дорогой Мордимер, относительно этого?
- Поскольку из Клоппенбурга не доложили о деле, – ответил я. – Я проверил последние рапорты и не нашёл ничего: ни о каком ребёнке, ни о каких стигматах. Однако же женщина утверждает, что Инквизиция занялась проблемой. Тогда почему не соизволили проинформировать об этом Ваше Преосвященство?
- Нехорошо, - сказал он, и его голос мне исключительно не понравился. – Беспорядок царит в Клоппенбурге, а? Так что, загляни к ним, Мордимер.
Он достал из ящика лист бумаги, придвинул к себе чернильницу, перо и что-то нацарапал.
- Явись за удостоверением и деньгами, - произнёс он. – Ты уж знаешь, куда, - он фыркнул отрывистым смешком. – С Богом, Мордимер.
Я встал и низко склонился.
- Нижайше благодарю Ваше Преосвященство, - сказал я.
Он только махнул рукой.
- Молись, чтобы молоко мне помогло, - буркнул он и опорожнил бутылку в бокал. – Ну, убирайся, Мордимер, и оставь меня моим болезням.

***
Епископская канцелярия не славилась щедростью, а денег, полученных вашим покорным слугой, едва хватало на поездку. К счастью, как у всех инквизиторов, у меня было право на бесплатный ночлег и пропитание в каждом представительстве Инквизиции, поэтому я знал, что в Клоппенбурге мне не придётся тратить наличность на постоялый двор.
Верма Риксдорф посетила меня повторно днём после визита к Его Преосвященству. У неё были обведённые тёмными кругами и покрасневшие глаза, и она выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз.
- У меня для тебя хорошие новости, - сказал я. – Его Преосвященство дал согласие на мою поездку в Клоппенбург. Теперь нам остаётся определить сумму гонорара…
- Раз уж вы едете туда по службе, магистр.., - она опустила взгляд и начала мять складки платья. Весь его низ был запачкан уже засохшей грязью.
- Могу ехать, но не должен, - сказал я не в ладах с правдой, поскольку сейчас ведь это была официальная командировка, и тяжко было бы объяснить епископу, что я хочу отказаться от задания, на которое сам напросился.
Но ведь я собирался вытряхнуть немного денег из вдовы торговца Жилы, ибо раз она была богата, то почему не могла поделиться этим богатством со мной? Тем более, что сама, как видно, имела небольшие запросы.

- Пятнадцати крон хватит? – несмело спросила она, всё время не поднимая глаз. - Пятнадцать, - повторил я язвительно. – С кем, женщина, ты вообразила, разговариваешь, а? С нищим? – я повысил голос. – Если ждёшь моей помощи, то это будет тебе стоить пятьсот крон. – Я посмотрел на неё внимательно, чтобы увидеть, как она отреагирует на такую наглость. О чудо, на её лице не дрогнуло ни единого мускула. Неужели теперь она вела дела своего мужа и привыкла к торговым переговорам? - У меня нет столько, - ответила она ещё тише. – Меня уверяли, что вы разумный человек, магистр. - Разумный человек любит хорошо получать за работу, - ответил я. – Но раз нет, то нет. С Богом, Верма. Ах, как унизительны разговоры, что должен вести слуга Божий, дабы обеспечить себе денежек на мелкие расходы. Не буду вдаваться, любезные мои, в описание торгов со вдовой Риксдорф. Но в результате мы дошли до ста крон, поскольку она торговалась ловко, а я, во-первых, должен был ехать в Клоппенбург, а во-вторых, меня туда тянул равно профессиональный интерес, так и мотивы личного, скажем честно, характера. Что ж, в Клоппенбурге я некогда гостил проездом и за ужином встретил никого иного, как Витуса Майо, называемого некогда Мясник. Он был шефом местной Инквизиции, что означало не слишком интересную ссылку, ибо сложно представить, будто можно сделать карьеру в Клоппенбурге и обратить там на себя внимание начальства. Кем был Витус Майо? Кошмаром учеников Академии, любезные мои. Работая ассистентом наших преподавателей, он отличался необоснованной жестокостью, беспричинной недоброжелательностью и ошеломляющей глупостью. Он использовал своё положение, чтобы унижать тех, кто слабее, и издеваться над теми, кто младше. Поймите меня правильно. Академия Инквизиции это не то место, где чувствительные душонки должны переживать эстетические и интеллектуальные порывы, а преподаватели ходят среди учеников, вытирая им сопливые носы и слёзки в углах глаз. Академия это напряжённая учёба на грани человеческих возможностей, неустанная работа от рассвета до заката и жёсткая дисциплина. Академия это школа жизни, но Майо не хотел нас учить и готовить к профессии. Казалось, его единственным желанием является потакание собственным прихотям, а эти прихоти чаще всего значили глумление просто так. Бить нас он не мог, поскольку на это уполномочены были только инструкторы, да и то с согласия старших преподавателей (не даваемого, кстати говоря, слишком поспешно), но он находил много других способов, чтобы сильно задеть за живое своих «любимчиков». А ваш покорный слуга имел несчастье принадлежать к подобного рода любимчикам. Всё время, пока шла учёба, я мечтал, что когда уже стану выпускником Академии, отправлюсь с Витусом в укромное место и там с помощью кулака и палки научу его вежливости. Впрочем, позднее, под влиянием одного достойного сожаления события, моя мечта значительно заточилась. Однако за пару месяцев перед экзаменами моего гонителя отослали на стажировку в одно из местных отделений. Ну а потом желание мстить у меня прошло, оттеснённое множеством текущих дел. Но память о Витусе Майо, его поросячьих, злобных глазках, помеченных прыщами щёках и длинных бледных пальцах, которыми он обычно совершал безотчётные движения, будто кого-то душил или терзал, сопровождала меня даже в ночных кошмарах. Теперь же мне представился случай задеть за живое его. Как специальный посланник Его Преосвященства и лицензированный инквизитор из Хез-хезрона я имел несравнимо более высокое положение. А также право принять на себя командование в клоппенбургской Инквизиции, по крайней мере, в рамках порученного мне задания. А это значило очень многое, любезные мои. И я был уверен, что Витус впадёт в бешенство, когда увидит полномочия вашего покорного слуги. Что ж, старая поговорка гласила: Никогда не унижай тех, кто ниже тебя, ибо неизвестно, а не встретишь ли их, когда будешь падать. И вот инквизитору Майо вскоре предстояло убедиться в справедливости этих слов.

*** Из Хеза в Клоппенбург вёл удобный, широкий большак, вдоль которого расположились корчмы, постоялые дворы и трактиры. Дорогу патрулировала епископская Разбойная Стража, поэтому была она исключительно безопасной, даже по меркам окрестностей Хеза, которые, в общем, были одним из самых безопасных мест в Империи. Меч правосудия епископа был острым и безжалостно обрушивался на шеи всякой голытьбы – бродяг, воров, грабителей или насильников, а торговцам – кроме уплаты достаточно большой пошлины – ничего не грозило. Интересно, что епископ, который так хорошо справлялся с поддержанием порядка на своих землях, никогда даже не пытался ввести дисциплину в самом Хезе, где от воров, бандитов, девок и шулеров аж роилось. Клоппенбург был маленьким, но богатым городком. Во-первых, здесь пересекались торговые пути (значит город жил с права собирать пошлину и со складов), а во-вторых, местные ремесленники специализировались в красильном деле и в этой профессии не имели себе равных. Даже когда-то существовали планы прокопать канал, связывающий Клоппенбург с рекой, что соединило бы его водным путём с Хезом и Тирианом. Сразу после последней войны с Палатинатом на работу согнали несколько тысяч пленных, но как их запас закончился, так и планы умерли естественной смертью. А сам канал быстро осыпался, заболотился и зарос. Среди местных он, впрочем, пользовался дурной славой, так как рассказывали сказки, что его посещают духи умерших невольников. В Клоппенбург я въехал незадолго до полудня. Я снова надел официальный наряд: чёрный кафтан с вышитым на груди надломанным, серебряным крестом, чёрный плащ и широкополую шляпу. На большаке сразу сделалось как-то свободнее, а к клоппенбургским воротам я подъехал широким коридором, образованным ожидающими пропуска людьми, которые несказанно быстро передо мной расступались. Вот, маленькие выгоды инквизиторской профессии. Городские стражники, вооружённые обитыми железом дубинками, уступили мне дорогу столь же охотно, а их сержант поклонился достаточно низко. - С позволения вашей вельможности, покажу дорогу до Инквизиции, - сказал он смиренным голосом. - Знаю её, - отказался я и кивнул ему головой. Я действительно знал дорогу, а, впрочем, почти в каждом городе представительство Инквизиции строилось прямо на рыночной площади или рядом с ней, желательно возле ратуши. Наша резиденция в Клоппенбурге не относилась к особо помпезным. Так, кирпичный двухэтажный дом, окружённый ощетинившейся остриями стеной (будто кто-то захотел бы вламываться в Инквизицию) с деревянными воротами, у которых всегда бдил городской стражник. Само владение также было небольшим. Росло в нём несколько фруктовых деревьев, а вдоль восточной части стены тянулись овощные грядки и гербариум . К северной стене прижималась конюшня. Ничего особенного и ничего оригинального. Стражник, как только меня увидел, занялся открыванием ворот и бормотанием: «Уже, уже, ваша вельможность, прошу подождать, будьте добры», а я спокойно ждал, пока он справится с тяжёлыми створками. Тотчас же, как я въехал внутрь, ко мне подбежал конюх и принял поводья. - Красивое животное, ваша вельможность, - услышал я и вежливо кивнул ему головой.

В каждом из представительств Инквизиции есть управляющий – человек, чьей задачей является забота о как же прозаичных хозяйственных делах, а также встреча самых почтенных гостей. Здесь управляющий был невысоким, коренастым человечком с торчащими во все стороны пучками седых волос. Одет он был в испачканную куртку, а на руках были толстые, садовые перчатки. Видно, я оторвал его от ухаживания за гербариумом или овощными грядками. Что ж, как видно, жизнь в провинции текла в спокойном русле.
- Так-так, бедный Мордимер, - подумал я. – Пока одни наслаждаются очарованием провинциальной жизни, тебе приходиться дышать вонючим воздухом Хеза и воевать со вшами и клопами в своём жилище.
- Здравствуйте, магистр, - произнёс управляющий и склонил голову. Не так низко, как обычные слуги или стражники, но достаточно, чтобы принять позу, преисполненную уважения. – Я Йохан, а называют меня Зелейник . Имею честь заботиться о хозяйстве святых мужей. Прошу войти.
- Застал ли я Витуса? – спросил я, думая, что сам бы не осмелился назвать моего коллегу из Академии святым мужем. – Или других братьев?
- Да, магистр. Как раз закончили завтракать.
Был полдень, солнце стояло высоко в небе, поэтому время для завтрака было не слишком ранним. Как видно, инквизиторы из Клоппенбурга были не очень заняты. Я вошёл в холодную, тёмную переднюю, пропитанную запахом старого дерева, а потом Йохан открыл передо мной двери в столовую. У полукруглого стола сидели все три клоппенбургских инквизитора, а в тарелках и мисках я видел уже только остатки еды. Сейчас они угощались вином и как раз собирались чокнуться кубками, когда я остановился на пороге. Они замерли на мгновение, а потом Витус Майо встал со стула.
- Почтенный Мордимер! – воскликнул он. – Какой приятный гость! – Его косые, поросячьи глазки осматривали меня аж слишком внимательно, а холод взгляда никоим образом не сочетался с теплотой в голосе.
Я подошёл к столу и подал руку сначала Витусу, а потом двум его коллегам. Это были молодые инквизиторы, думаю, всего пара лет после Академии. Первый представился как Ноэль Помгард, а второй как Эрик Хастел. Мне они были незнакомы и я никогда раньше о них не слышал. Ну что ж, в Клоппенбурге они, возможно, научатся жрать и пить, но сомневаюсь, чтобы смогли развить профессиональные навыки. Хотя, с другой стороны, мы ведь знаем, что дьявол может напасть в самом неожиданном месте и в самый неожиданный момент. А мы, смиренные слуги Бога, были слеплены именно для того, чтобы оказаться в нужном месте и времени и защитить невинных агнцев ото льва.
- Рад доставить вам удовольствие, - ответил я вежливо. – Хотя на этот раз меня привёл не случай.
Я отодвинул в сторону тарелки и миски, стараясь делать это не слишком демонстративно, и разложил на столе пергамент с полномочиями от Его Преосвященства.
Витус осторожно взял бумаги пальцами, будто боялся, что документ его укусит. Он читал, и я заметил, что его обвисшие щёки покраснели.
- Что ж, Мордимер, - произнёс он наконец, откладывая удостоверение обратно на стол. – Мы к твоим услугам, согласно воле Его Преосвященства. Как самочувствие епископа, позволь спросить?
- Бог благословил его приступами подагры, дабы закалять его несгибаемую волю, - ответил я, а Витус медленно покивал.
Мне показалось, что на его губах появилось что-то вроде улыбки. Впрочем, я бы сам охотно рассмеялся, услышав собственные слова.
- Благословенны, кого испытывает Господь, - торжественно изрёк Витус, а молодые инквизиторы важно кивнули. Я мысленно широко зевнул.

- Попробуешь нашего вина? – вежливо спросил Майо.
- Не откажусь. – Я сел за стол, а они – согласно обычаю – подождали минуту, прежде чем сесть самим.
Витус подал мне кубок и осторожно налил тёмнокрасного вина. Я попробовал и поднял брови.
- Прекрасно, - сказал я.
- С клоппенбургских виноградников, - пояснил Ноэль.
- Вот это да, - удивился я снова, поскольку даже понятия не имел, что возле Клоппенбурга есть виноградники.
- Здесь удалось вывести сорт, несколько более устойчивый к холоду и не требующий столь интенсивного освещения солнцем, - сказал Витус. – Может не такое вкусное это вино, как альхамра, но зато – он поднял палец – намного дешевле. Но, дорогой Мордимер, хоть о радостях стола мы, несомненно, могли бы дискутировать целыми днями, но не это тебя сюда привело. Ты не против сообщить нам цель своей миссии?
- Гевихт, - ответил я, глядя ему прямо в лицо, а у него на нём ни одного мускула не дрогнуло.
- Гевихт? – повторил он, будто первый раз услышал это название. – А что такого есть в Гевихте?
- Думал, именно вы мне расскажете, - заявил я.
Витус посмотрел на своих сотрудников, будто требовал от них ответа на какой-то исключительно бессмысленный вопрос. Ноэль лишь слегка пожал плечами, но Эрик хлопнул в ладоши.
- Мордимер имеет в виду ребёнка, - воскликнул он. – Того, с якобы стигматами, которого пробощ показывал как местное чудо…
- Ах, да, - улыбнулся Витус, а мне представился случай увидеть насколько искренняя и обезоруживающая его улыбка. – Дело давно закрыто, дорогой Мордимер, и честно говоря, ты напрасно беспокоился. Но конечно, мы всё просмотрим ещё раз, если таково твоё желание.
- Его Преосвященство будет настаивать на подробном и обстоятельном рапорте, - пояснил я, позволив себе сообразную отстранённость в голосе, так, чтобы вскоре у них не осталось и тени сомнения, что всё это только каприз епископа, которому ваш покорный слуга должен подчиняться вопреки своей воле. – Так что, чем быстрее мы отправимся в Гевихт, тем лучше. Хочу поговорить с семьёй мальчика, возможно с пробощем, ну и, конечно, с самим ребёнком. Скажем, завтра с самого утра.
- Как пожелаешь, Мордимер, - ответил Витус вежливым тоном. – Ребёнок просто болен редко встречающейся болезнью кожи, а пробощ попытался использовать это, чтобы несколько обогатить нищую парафию . Нами ему было сделано замечание, и мы также отослали соответствующий рапорт его начальникам.
- Замечание, - повторил я тихо, но отчётливо, потому что и за меньшие провинности священников снимали с должности либо ссылали в монастырь.
А если бы случился сверхусердный инквизитор, то он мог даже возбудить официальное следствие по обвинению в ереси и закончить его требованием приготовить костёр. Хотя священников редко когда сжигали. Слишком редко – по мнению вашего покорного слуги, поскольку много духовных особ лишь оскверняло учение Христа. Впрочем, по-моему, именно так было и должно быть, что паршивыми овцами будут те, кто носит сутаны. Поверьте мне, любезные мои, что нет созданий подлее, чем сельский или местечковый священник. Глупость, соединённая с алчностью и порочными наклонностями. И в довершение зла, жажда унижения и попирания других, а также необыкновенно высокое самомнение.

- Ты к старости стал мягче, Витус, - сказал я без ехидства в голосе, но на его щёки выполз кровавокрасный румянец. – Представьте мне, будьте добры, полную следственную документацию, вместе с копией письма, отправленного церковному начальству пробоща.
Я встал и допил вино.
- Превосходно, - я похвалил ещё раз. – Можете показать мне жильё?
Витус дал знак Ноэлю, и тот поспешно встал.
- Прошу за мной, - учтиво сказал он. – Прими всё-таки во внимание и прости нам, что у нас нет особых удобств…
- Ничего, - прервал я его. – Хватит постели, стола и лампы.
Комната, которую мне определили, была маленькой, но чистой, ну и в ней было всё, что мне могло понадобиться: кровать со свежей постелью, крепкий столик и резной стул с высокой спинкой. Я решил поспать немного, ожидая, пока братья-инквизиторы приготовят все необходимые документы. Светлой памяти Лонна – владелица одного из самых известных домов платных удовольствий в Хезе – всегда говорила, что у меня лёгкий сон, и я сплю чутко, будто птица. Это правда. И поэтому я проснулся, прежде чем услышал стук в дверь. Хватило лёгкого звука шагов по каменным плиткам пола. Я сел на кровати.
- Пожалуйста, - произнёс я вежливо.
Дверь отрылась, и внутрь вошёл сам Витус. Итак, не прислал ко мне одного из своих подчинённых, а побеспокоился сам. Любопытно, поскольку речь всё же шла лишь о том, чтобы принести документы.
- Надеюсь, ты отдохнул, дорогой Мордимер, - сказал он с широкой улыбкой. Из-под опухших губ выглянули кривые, желтоватые лопаты зубов. Забавно, что он улыбался так и в Академии, когда поймал мою собаку. Ну, по крайней мере, я именно такой помнил эту улыбку все годы.
- Спасибо, - ответил я. – К счастью, дорога была не слишком утомительной.
Он положил на поверхность стола стопку ровно сложенных пергаментов.
- Вот документы, которые ты просил, - произнёс он. – Но их немного, и ручаюсь, что ты не найдёшь никаких откровений.
- Я тоже так думаю, - улыбнулся я. – Но что делать: господин велит, слуга должен. Завидую вам, что здесь в провинции, живёте вдали от шума и интриг большого города.
Он кивнул, и я был уверен, что не верит ни единому моему слову. Между прочим, несправедливо, поскольку я действительно не любил Хез-хезрона. Это был город забегавшихся, изнурённых крыс, а я был одной из них. Спокойная жизнь в провинции, слуги и собственный садик, ленивое время пополудни, проводимое с друзьями за стаканчиком вина – такая жизнь не могла стать уделом бедного Мордимера. Я вздохнул в мыслях и разжалобился над собственной судьбой, что поскупилась на маленькие радости, а уготовала жить в трудах и поте лица своего.
- Это правда, Мордимер, что мы живём спокойно. Мы стараемся никому не быть помехой и в смирении исполнять свои обязанности.
Я даже взгляда на него не поднял. Никому не быть помехой? Неужели это сказал инквизитор? И неужели он совершенно потерял инстинкт самосохранения, чтобы такие вещи говорить именно мне?
- Конечно, Витус, - ответил я. – Все мы в действительности люди кроткого сердца.
Я заметил, что он глянул на меня неспокойно, но ответил ему искренним и открытым взглядом.
- Постараюсь как можно быстрее закончить дела, порученные мне Его Преосвященством и вернуться с ублаготворяющим рапортом, - добавил я. – Вероятно, у меня будут вопросы, связанные с документами, но понимаю, что об этом мы поговорим за завтраком.
- За завтраком или по дороге. Всё, как ты пожелаешь.

Он легко подтолкнул пальцем бумаги, как бы желая их дополнительно выровнять по краю стола. Потом кинул мне и вышел из комнаты. Однако не закрыл дверь, а обернулся на пороге.
- Если захочешь чего-нибудь съесть или выпить, окажи милость, спустись в кухню и в буфете найдёшь всё, что пожелаешь.
На этот раз вышел уже совсем, закрывая дверь. Боже мой, как же люди меняются. Витус Майо заботиться, чтобы я не испытывал голода или жажды! Если бы мне об этом рассказали в Академии, я бы расхохотался. Впрочем, и сейчас ситуация казалась мне достаточно забавной. Я не помнил такого Витуса – вежливого, кроткого и спокойного. Обычно он говорил повышенным тоном, в минуту раздражения хрипя как петух. Строил нескладные предложения и обрывал свои же длинные тирады взрывами ржанья или, самое меньшее, фырканьем. А может это только я запомнил его таким? Может неприязнь или, употребим даже это слово, ненависть к Витусу Майо исказила мои воспоминания и заставила видеть их в кривом зеркале? Жаль, что у меня нет способностей Смертуха, которые позволяют ему запоминать дословно разговоры, шедшие даже много лет назад. Я задумался на минутку, что поделывают Смертух и близнецы, но не жалел, что их сейчас нет со мной. Дело было деликатного свойства, и я не думал, чтобы непременно понадобилось либо применение силы (призвание к чему было у Смертуха), либо особых способностей близнецов.
Я придвинул стул к столику и подкрутил фитиль лампы. Протянул руку за документами, заполненными красивым, каллиграфическим почерком. Правда, искусство расшифровывать даже самые неразборчивые каракули также было частью моего образования, но всегда лучше, когда не приходится продираться сквозь чащу неумело положенных зигзагов. И вы не поверите, любезные мои, насколько нечитаемыми иногда могут быть протоколы допросов, особенно когда судебный писарь в процессе следствия подкреплялся вином или горилкой. Ясно, на инквизиторских допросах редко допускалось такое попрание закона, но Городские Скамьи уже совсем иначе смотрели на соблюдение буквы правил. Тем более, что городские писари часто были не в состоянии выдержать труды допросов (особенно тех, что проводились с участием палача) и очерствляли свою совесть напитками. Совершенно неправильно, поскольку, что может быть прекраснее, чем участие в благом деле обращения грешников?
Однако я немногое узнал из документов, несмотря на их несомненную ясность. Вдова Хельга Возниц с восьмилетним сыном Карлом жила в Гевихте и пользовалась безупречной репутацией. Жила скромно, но не бедно, на проценты с капитала умершего мужа, и даже была попечительницей мраморного распятия в восточном нефе церкви в Гевихте. Ну и такими вот глупостями был заполнен рапорт клоппенбургской Инквизиции. Да, коснулись стигматов, но также привели мнение двух лекарей, говорящих о редкой болезни кожи. Приложили копию письма епископу, начальнику пробоща из Гевихта, где сверхосторожно сообщалось о легкомысленном поведении священника, который слишком поспешно и без согласования с властями признал чудом явление, имеющее естественную природу. В заключение сообщалось, что мальчик был вылечен, а пробощ был наказан церковным покаянием. Однако его не только не сняли с должности, но даже не вызвали в епископство, а Инквизиция не возбудила официального следствия, ограничившись предварительным расследованием. Короче говоря, всё это было одним большим скандалом, хотя в достаточно хитрой обёртке. Я прекрасно понимал, что если бы не донос вдовы Риксдорф, дело никогда бы не вышло на свет, ибо фактически местная Инквизиция не была обязана сообщать центру о проведённых предварительных расследованиях, а лишь о возбуждённых следствиях. Это не изменяло факта, что не возбудить это следствие было преступной профессиональной ошибкой. Но что говорить, бедный Мордимер как раз приехал и как обычно будет исправлять чьи-то упущения.

По пунктам: - забота о как же прозаичных хозяйственных делах По смыслу оригинала: о [насколько же] прозаичных... Наверное лучше так? Или иначе..? - Видно, я оторвал его от ухаживания за гербариумом Тут проблема. Оригинальное слово переводится как "гербарий". С другой стороны, в польском толковом словаре оно имеет два значения: 1. собрание засушенных растений; 2. место для разведения и выращивания растений. Думал я над аптечным садом, но не подходит по двум причинам: "гербариум" уже находится в саду; имеются в виду не только лекарственные растения. В общем, русского эквивалента из одного слова не нашёл, поэтому остановился на гербариуме, но сделав ссылку. Тем более, что вспомнил его в цикле про Эллис Питерс про брата Кадфаэля, который как раз и возился в таком "гербариуме". Да, и это латинизм, что для инквизитора вполне уместно. - А мы, смиренные слуги Бога, были слеплены... Да, слеплены. Как библейский Адам из глины. - впрочем, по-моему, именно так было и должно быть, что Перевёл точно. Не знаю, как улучшить.

С остальным согласен, спасибо ещё раз.

***
Я не собирался сообщать о сделанных мною выводах Витусу, а тем более его подчинённым. На следующий день утром мы отправились в путь сразу после плотного завтрака, а я лишь заметил, что ознакомился с документами, и задал несколько несущественных вопросов. Если Витус сообразительный, должен почувствовать, что над его головой собираются грозовые тучи. С другой стороны, у него всё же могла оставаться капля надежды, что на самом деле я мечтаю о том, чтобы как можно быстрее выполнить формальности и вернуться в Хез. И очень хорошо, поскольку человек взволнованный и неуверенный в развитии ситуации, обычно совершает много ошибок. А я собирался без жалости использовать любую ошибку Витуса, также как он когда-то использовал мою слабость. Кстати говоря, слабость, которой мне нечего было стыдиться, но которую я зря показал, умножая муки кого-то, кого я любой ценой хотел от них избавить.
В пути нас сопровождал только Ноэль Помгард, и многое указывало на то, что, по крайней мере, он обеспокоен. Я понял это по взглядам украдкой, которые он бросал в мою сторону, когда думал, что я не смотрю, и по полным смущения и неуверенности ответам, которые он давал на вопросы. Впрочем, я не давил на него. Если что-то знал, рано или поздно поделится своими размышлениями с вашим покорным слугой.
В Гевихт мы въехали вскоре после полудня. Это был маленький городок, собравшийся вокруг грязной рыночной площади, на которой валялось несколько свиней. Грязная собака с ощетинившейся шерстью и мутными глазами хрипло нас облаивала, пока мы подъезжали к валящемуся постоялому двору, рядом с которым было выделено место для лошадей. Я бросил поводья мальчику-конюху, одетому в грязную и порванную одежду, а он застыл на месте, разглядывая с открытым ртом надломленный крест, вышитый на моей куртке.
- Двигайся же! – Ноэль пнул его ловко по заднице боком сапога, и мальчик завертелся волчком.
- Вдова Возниц живёт прямо здесь, возле рынка, - объяснил Витус. – Пройдёмся.
Я кивнул и соскочил с седла, стараясь не попасть в грязную лужу. Мальчику в оборванной одежде сунул в руку полугрош.
- Почисти коня и получишь второй, - сказал я.
- Сделал бы, прохвост, и даром. – Ноэль хотел его треснуть по уху, но конюх сумел уклониться. Молодой инквизитор, недовольный, нахмурился.
Мы оставили коней у загона и прошли к северной стороне рыночной площади. Витус вынул из котомки кусочек мяса и бросил его лающей собаке. Животное замолчало, посмотрело недоверчиво на кусок и жадно его схватило в зубы. Я удивился, поскольку не помнил Витуса как любителя животных. Как раз наоборот. Я помнил его совсем по другой причине. Майо улыбнулся и показал на деревянный домик с кирпичным цоколем и крышей, неровно крытой позеленевшим железом.
- Это здесь, - произнёс он и сильно постучал в дверь.
Мы услышали шарканье обуви. А потом щёлкнул замок. На пороге появилась ещё нестарая женщина с волосами, сплетёнными в высокий узел. Была скромно одета, её платье было со следами штопки, а растоптанные башмаки, несомненно, знали лучшие времена. На лице и шее у неё были коричневые, печёночные пятна.
- Здравствуй, Хельга, - произнёс Витус. – Разреши, мы войдём.
Женщина посмотрела на меня и явственно побледнела, но послушно освободила дорогу. Жестом пригласила нас внутрь.
- Здравствуйте, почтенные господа, - сказала она тихим голосом.
Я кивнул ей, а когда она закрыла дверь, сказал:
- Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Я прибыл, чтобы поговорить о вашем сыне.
- Прошу в помещение, - произнесла она бесцветным голосом, и мы вошли в кухню, посреди которой стоял большой стол.
Я увидел раскатанное тесто для вареников и только сейчас заметил, что у Хельги пальцы испачканы в муке.
- Это только формальность, - сказал я сердечным тоном. – Вам нечего бояться. Помните, вашему сыну с нашей стороны ничего не грозит, мы собираемся только лишь разобраться, почему местный пробощ проявил заслуживающее наказания легкомыслие и использовал вашего ребёнка.

Она опустилась на табурет, и я увидел на её лице облегчение.
- Он добрый человек, - сказала она. – Но верил, что у нас в Гевихте есть чудо.
Для маленького города чудо могло стать настоящей золотой жилой. Я сам знал случаи, когда люди приезжали с противоположного конца Империи, чтобы помолиться у пахнущего фиалками гроба или странствовали только затем, чтобы прикоснуться губами к мощам святого. В этом последнем случае, впрочем, мощи якобы святого на самом деле оказались мослом скотины, а владелец чудесных останков пошёл в застенки. Ему повезло: во-первых, избежал того, чтобы его разорвала разъярённая толпа (ой, не любят люди быть обманутыми!), а, во-вторых, пыток и костра. Мошенники орудовали испокон веков. То кто-то показывал перо из крыла архангела Габриэля, а кто-то обломок камня, на который ступил наш Господь, сходя с Креста своей Муки, а кто-то щепки из самого сломанного Креста. Я даже слышал о богохульнике, показывающем фляжечку молока из груди Девы Марии и шип из Тернового Венца Иисуса. Людская изобретательность не знает предела, как и непреодолимое желание выманить деньжат у наивных. И несмотря на то, что кара за подделку реликвий была суровой, а обманутые горожане или сельчане были в силах сами совершить акт правосудия над святотатцами, зараза всё же жила как ни в чём ни бывало.
Мы сели у стола, и я легко коснулся руки хозяйки.
- Расскажите обо всём, - сказал я.
Потом я уже только слушал, и знаете, любезные мои, какое странное впечатление сложилось у вашего смиренного и покорного слуги? А вот такое, что Хельга Возниц говорит слишком складно, слишком плавно и слишком логично. Так, будто кто-то её научил тому, что должна говорить. Конечно, я понимал, что впечатление это может быть вызвано моей инквизиторской, достойной сожаления недоверчивостью, но с течением времени я научился дуть на воду и верить собственному инстинкту. Я выслушал её спокойно до конца, но не узнал ничего сверх того, что прочитал в документах Инквизиции. Я заметил, что Витус тоже внимательно слушает, а иногда даже едва заметно кивает, как будто слова, произносимые вдовой, совпадают с его пожеланиями.
- Хотел бы поговорить с ребёнком, - сказал я, а Хельга закусила губы.
- Конечно, ваша милость, - ответила она. – Но позвольте наверх, так как ребёнок хворает.
- Опять то же самое? Эта странная болезнь кожи? – В моём голосе не было даже грамма иронии.
- Нет, господин, - она опустила голову. – Плавал в реке, а было холодно…
- Растирайте его водкой, поите горячим бульоном и пусть лежит в тепле, - посоветовал я.
Я встал, и инквизиторы поднялись вместе со мной.
- Не буду вас беспокоить, - сказал я вежливо. – Несомненно, вы столько раз слышали одно и то же, - улыбнулся я.
Витус ответил улыбкой, но у меня было впечатление, что он скорее лишь искривил губы, с целью сымитировать улыбку.
- Конечно, Мордимер, - произнёс он. – Мы подождём тебя.
Вдова Возниц первой вошла на лестницу, но сложно было не заметить, что стала ещё более неспокойной. На втором этаже находился узкий коридор, в котором были две пары дверей. Хозяйка нажала ручку, и мы вошли в маленькую комнатку, уместившую только небольшую кровать, столик на одной ноге и коня-качалку с облезшей гривой, сделанной из настоящего волоса. Лежащий на кровати мальчик спал, а его щёки были красными от румянца. Я подошёл и дотронулся пальцами до его лба. За спиной услышал тихий вздох.
- Вы должны проветривать комнату, - сказал я вполголоса. – Лихорадка вызывает плохие флюиды.
- Карл. – Вдова Возниц легко потормошила ребёнка за плечо. – Сынок, проснись.
Мальчик повернулся на бок и открыл глаза. Увидел меня и отпрянул на другую сторону кровати.

- Не бойся, - сказала Хельга Возниц. – Его вельможность прибыл, чтобы расспросить тебя…
Я поднял ладонь, и она прервала на полуслове.
- Оставьте нас одних, пожалуйста, - сказал я мягко, но категорически.
Мне показалось, что она хотела запротестовать, но в конце концов снова вздохнула и вышла. Я подождал, пока закроет за собой дверь. Услышал удаляющиеся шаги по коридору, а потом скрип ступенек.
- Я инквизитор, мой мальчик, - мягко сказал я. – Ты знаешь, чем занимаются инквизиторы.
Он без слов кивнул.
- Скажешь мне?
- Ловят людей и сжигают на кострах, - ответил он тихо.
Я вздохнул. Почему в нашей тяжёлой работе даже дети замечают только эту часть? Что ж, признаю, наиболее эффектную, но ведь всего лишь одну из частей, и то, поверьте мне, любезные мои, не самую существенную.
- Нет, Карл, - возразил я и осторожно присел на край кровати. – Инквизитор есть пастырь, мой мальчик, который должен заботиться о беззащитной пастве. Охранять от хищников, от всех тех, кто желает принести вред невинным агнцам. Только, видишь ли, дитя, задача пастуха проста. Он видит приближающегося волка и отгоняет его огнём, криком или шумом, временами травит собаками. Но что делать, если волк не выглядит как волк?
- Как это, господин?
- Что должен сделать пастырь, который знает, что волк может принять вид агнца? Или дерева? Или камня? Или ещё хуже: устроить так, чтобы пастырю показалось, будто один из его агнцев является волком, и чтобы напал на невинное создание в неразумном гневе? – я старался говорить медленно, поскольку хотел, чтобы он меня понял.
- Волки так умеют? – спросил он после некоторых раздумий.
- Обычные волки нет, - ответил я. – Но на свете есть много плохих людей, находящих радость в том, чтобы мучить других. Я нужен для того, чтобы защищать тех, что сам себя защитить не может. Я прибыл сюда, поскольку мне сказали, что возможно именно ты, Карл, нуждаешься в защите.
- Ага, - лишь это произнёс он и приподнялся на локте.
- Я принёс тебе кое-что, - я залез в карман мантии и вытащил деревянную лошадку, так искусно вырезанную, что двигала головой, когда её стукали по морде. Была выкрашена в чёрный цвет, с белыми пятнышками на бабках.
Я подал ему игрушку, и он взял её в руки после некоторых колебаний.
- Спасибо, - сказал, но я видел, что он всё ещё напуган.
- Мало кто любит рассказывать о своих болезнях, мальчик, - произнёс я. – Конечно, ты не знаешь, что епископ, который меня сюда направил, страдает от подагры, и у него каждый день болят кости. Но он рассказывает об этой болезни и находит облегчение, когда видит, что все ему сочувствуют. Сочувствуют и стараются помочь. Ибо знаешь ли, временами даже самым сильным и могущественным людям приходится искать помощи у других. И поэтому я бы хотел, чтобы ты рассказал мне о том, где у тебя болит, и чего ты боишься. А я постараюсь тебе помочь в меру своих сил. Так, чтобы уже никогда у тебя ничего не болело, и чтобы ты ничего не боялся .
- У меня уже ничего не болит, - быстро сказал он. – Кровь у меня не идёт.

- А болело?
Он закусил губы.
- У тебя появлялись раны, так ведь? – Я взял его за руку. – Здесь. – Я дотронулся до его запястья. – И похожие на ногах. Разве не так?
Он едва заметно кивнул.
- У тебя шла кровь со лба?
Он снова подтвердил.
- Священник говорил, что возможно я святой ребёнок, - сказал он тихонько.
Я возмутился в душе. Городской пробощ видимо на самом деле ощущал огромную нехватку средств в своей парафии, раз ввязался в такую опасную игру. Поймите меня правильно: я верю в чудеса, поскольку не раз был им свидетелем. Я также верю, что Бог в силах сотворить, что только возжелает. Но каждое откровение, каждое пророчество, каждое чудо необходимо тщательно проверять. Поскольку в ином случае они могут стать оружием в руках врага.
- И он показывал твои раны на мессах, правда?
- Я этого не хотел. – Я увидел, что его глаза заблестели от слёз, а голос начинает срываться. – У меня всё болело, а священник велел…
- Тебя никто не обвиняет, дитя, - прервал я его. – Помни, я здесь не для того, чтобы тебя наказывать или журить. Сам епископ послал меня, чтобы увидеть, не нужна ли тебе помощь.
- Сам епископ, - повторил он.
Я заметил, что у него спёкшиеся губы, поэтому подал ему кружку воды и смотрел, как он пьёт. Когда закончил, я поставил посуду обратно на столик. Я увидел, что мальчик уже не отодвигается к стене. Сел несколько свободнее, а в ладони сжимал игрушечную лошадку.
- Где у тебя больше всего болело? – спросил я.
- В боку, - ответил он, и я вдруг увидел, как его глаза расширяются от страха. – Они сказали, чтобы я об этом никому не говорил, - закончил он с плачем.
Я положил ему на плечо руку.
- Тш-шшш, - шепнул я. – Уже нечего бояться. Чтобы я тебе помог, ты должен мне обо всём рассказать. Значит, у тебя также была рана на боку?
Он покивал, а я омрачился. Я правильно чуял во всём этом мерзость, но не мог понять, как пробощ и инквизиторы могли оказаться такими глупыми, чтобы попытаться скрыть дело? Или мать их умолила? Подкупила? Просто не хотели проблем, следствия и расследования? Ибо дело несомненно должно стать объектом расследования. Почему? Но ведь это очевидно, любезные мои! Нашему Господу возложили Терновый Венец – это первая стигма. Ему пробили гвоздями запястья рук – это вторая стигма. Ему пробили ноги – это третья стигма. Но когда спустя часы мучений солдат замахнулся копьём, чтобы оборвать Его жизнь, именно тогда наш Господь сошёл с Креста и в славе понёс врагам веры железо и огонь. Значит ни у кого не может быть четвёртоё стигмы, поскольку бок Иисуса никогда не пробивало остриё копья!
Да, я раньше слышал о таких делах, об этих богохульных, демонических стигматах. Я слышал о еретиках, утверждающих, что Иисус Христос умер на Кресте. Что ж, людское безумие и злая воля не имеют себе равных. Разве мало у нас исторических свидетельств? Записей самих Апостолов? Разве кто-нибудь в здравом уме сомневался в могуществе Иисуса? Только люди, одержимые дьяволом, могли поверить, что наш Бог униженный и отчаявшийся умер на Кресте, приговорённый никчемными негодяями! В конце концов, не без причины, любезные мои, самым святым символом нашей веры является сломанный крест, означающий триумф духа над материей и триумф добродетели над низостью. Конечно, мы чтим также знак обычного креста, дабы выказать преклонение перед нашим Господом, который добровольно выдал себя на муки.
И сейчас было уже не важно, были у ребёнка истинные или еретические стигматы, либо же всего лишь болезнь кожи или крови. Ключевым был один единственный факт: инквизитор Витус Майо не потрудился составить рапорт обо всём произошедшем, возбудить следствие и сообщить епископу. Почему поступил именно так? Что ж, у него будет много времени, чтобы объяснить это нам.
- Не тревожься, Карл, - сказал я. – Всё уже хорошо. Ты и твоя мама поедете с нами в Хез-хезрон, и о тебе позаботятся лекари епископа. Увидишь большой город и дворцы.., - улыбнулся я.
Я задумался, какой будет судьба мальчика и матери. Что ж, ими займутся теологи, экзорцисты и лекари. В худшем случае, придёт время инквизиторов. Возможно Хельге и Карлу удастся пережить гостеприимство епископа, но я не питал насчёт этого особых надежд. Если на теле мальчика действительно появлялись богохульные стигматы (это означало, что в него вселился демон), то в лучшем случае его до конца жизни запрут в монастыре. Я на минуту задумался о мощи Зла, которое осмеливается проникать даже в тела невинных детей. Я также задумался над превратностями судьбы, что заставили Верму Риксдорф заплатить за то, чтобы принести несчастье в дом своей сестры и племянника. Я задумался над этим очень крепко.
- А теперь поспи, - сказал я и погладил мальчика по голове.

***
Когда я спустился, у кухонного стола сидели только Витус и Ноэль, а вдова Возниц кружила беспокойно у окна. Увидела меня и замерла.
- Всё хорошо, - сказал я успокаивающе. – Идите к ребёнку.
Она почти вбежала по лестнице, а я подошёл и опёр ладони о поверхность стола.
- Витус Майо и Ноэль Помгард, задерживаю вас в распоряжение Святой Службы, - произнёс я. – Вы обвиняетесь в сокрытии доказательств и фальсификации служебных протоколов. Отправитесь со мной к Его Преосвященству епископу Хез-хезрона, дабы там представить соответствующие объяснения перед полномочной комиссией Инквизиции.
Ноэль даже не дрогнул, и я лишь видел, как у него начинают дрожать губы. Но Майо отскочил к стене и положил руку на рукоять меча.
- Не ухудшай своей ситуации, Витус, - спокойно сказал я. – Отсюда уже не сбежишь.
Меч высунулся на дюйм из ножен.
- Убьёшь меня? – спросил я. – Сильно сомневаюсь. А если даже, то неужели ты допускаешь, что сможешь от нас сбежать? Что где-нибудь на свете найдёшь место, в котором мы тебя не отыщем?
Я слышал, как он громко глотает слюну, а потом отпустил рукоять меча.
- Это всё ерунда, - сказал он. – Я могу всё объяснить.
- О, да, - ответил я. – И ручаюсь, тебе представится такая возможность. Ноэль, - я обратился к младшему инквизитору, - забери у него меч и сдай также свой.
Помгард вскочил по стойке смирно, быстро и с готовностью. В очередной раз меня удивило, с какой наивной верой большинство людей хватается за первую возможность получить надежду на исполнение роли надсмотрщика в котле, полном грешников.
- Потом позови ко мне городских стражников, - приказал я. – Скажи, что принимаю власть в этом, - я посмотрел на Витуса, - гнезде богохульной ереси.
- Конечно, ваша вельможность. – Ноэль едва не захлебнулся своими словами. – Я ничего не знал, прошу мне поверить. Я не являюсь кем-то важным, я даже не был на допро…
- Ноэль, - сказал я мягко и успокаивающе улыбнулся. – Поверь мне, никто тебя ни в чём не обвиняет.
Ибо уже вскоре, сын мой, ты обвинишь себя во всём сам, - добавил я мысленно.

***
Я знал, что настоящие допросы состоятся в Хезе. Вдова Возниц вместе с сыном, пробощ и инквизиторы – все получили безотлагательный приказ о поездке в Хез-хезрон, а мне надо было проследить, чтобы поездка прошла безопасно и чтобы, не дай Бог, ни одна из овечек не пропала по дороге. Однако я не мог себе отказать в последнем разговоре с Витусом Майо. Вытекал этот разговор, впрочем, не только из греховного любопытства, но и из чувства долга, который обязывал меня собрать как можно больше сведений перед началом надлежащих допросов в Хезе.
- Можешь объяснить, почему ты не написал рапорта? – спросил я.
Витус сидел на табурете со связанными за спиной руками. Он был старше меня и изнежен бездельем и достатком, но я не собирался подвергать себя риску стычки. Не то, чтобы он мог мне чем-то угрожать. Это я не хотел навредить ему, ибо ведь намного легче путешествовать со здоровым человеком.
- Я стал обращённым, - ответил он, глядя мне прямо в глаза.
- Ого, сильные слова, Витус! И в какую же это веру, позволь спросить?
- Верю в Иисуса Христа, - отчётливо сказал он.
- И чем же эта вера помешала тебе составить рапорт?
- Поскольку вы бы обидели ребёнка и его мать, - ответил он твёрдо. – А у мальчика не только были доказательства стигматов, но он говорил голосом Бога! И испытывал муки Господа нашего, также как Он некогда испытывал их на Кресте. Ибо эта болезнь не к смерти, но к славе Божией!
- Говорил голосом Бога, - повторил я без иронии и издёвки. – И что ж такого он говорил, Витус?
- И был я убит, а копьё пробило мне бок. И должен был я принести вам искупление моей мукой и смертью. Но сошёл Зверь тогда, проник в мёртвое тело, и рана на теле зажила. И сломал Зверь Крест, сходя с железом и огнём в руках. И вместо царства любви и мира настала власть Зверя, - процитировал он, снова глядя мне прямо в глаза.
Я вернул ему взгляд, а потом медленно покачал головой.
- Витус, мой Витус. Ты и правда поверил, что наш Господь мог бы умереть на Кресте? Позволяя восторжествовать язычникам и приговаривая своих последователей на бесконечные преследования? Иисус до последнего оставлял мучителям шанс, до последнего умолял, чтобы присоединились к нему, дабы вкусили плодов истинной веры. А раз они остались слепы, Он сошёл с Креста, дабы в славе покарать их муками. Это есть одна, единственная и настоящая правда. Как ты мог поверить демонам, говорящим устами несчастного ребёнка? Ты, инквизитор!
- Я обрёл просветление, - произнёс он, не отводя взгляда, а в его голосе была какое-то необыкновенное достоинство, так не подходящее тому Витусу, которого я знал по Академии. – Верю, что наш Господь погиб в муке, дабы отдавая жизнь, спасти нас от греха. Вскоре воскреснет, а этот мальчик говорит устами Иисуса и возвестит нам, что делать!
- Ты безумен, Витус. – Я покрутил головой, даже не в силах вызвать у себя чувство удовлетворения, что вот мой давний враг утопил себя своими словами так глубоко, как ни один инквизитор до него. – Безумен или одержим. Буду молиться за тебя.
- Не нуждаюсь, - огрызнулся он с неожиданным презрением, - в твоих молитвах. Мой Бог со мной.
- Тот, что умер? – рассмеялся я. – Не был он, видно, слишком могучим, раз не смог даже о себе позаботиться. Есть только один Бог, Витус, тот, молитвам которому тебя учили. Не помнишь слов: Страдал при Понтии Пилате, был распят, сошёл с Креста, в славе принёс слово и меч народу своему ?
- Он воскреснет, - сказал Майо с верой в голосе. Его глаза блестели безумием, и я видел, что мне его не убедить. Впрочем, не это было моим заданием.
- Нет, - ответил я. – Зато ты осознаешь свои ошибки…
Он покрутил головой. У него были сжатые губы и написанное на лице упрямство.
- Дай мне закончить. – Я поднял руку. – Скажи, ты видел кокосовый орех? Коричневый, продолговатый, в твёрдой скорлупе, растёт на юге…
Он кивнул, но я видел, что не понимает, почему я об этом его спрашиваю и куда клоню.
- В середине этой твёрдой скорлупы есть бесцветная жидкость, часто горькая или гнилая. Но туземцы умеют расколоть орех, вылить его сок и очистить скорлупу. А потом вливают в него вино или воду и используют, как мы кубки. – Я улыбнулся ему. – Ты являешься таким гнилым орехом, Витус. Но поверь мне, мы наполним тебя родниковой водой чистой веры.
Он вздрогнул, а в его глазах впервые блеснул страх. Он был инквизитором, значит знал, что случится так, как говорю. Его бывшие братья, в смирении и с любовью, объяснят ему все ошибки, так, чтобы умирал, полон хвалы Господу. С искренним сожалением, что когда-либо мог усомниться, и полон презрения к самому себе – тому, кто сошёл с прямых троп веры. Немного останется от грешного тела, но мы спасём его душу, дабы могла через века чистилища радоваться у небесного престола Господа.
- Почему ты со мной так поступил, Мордимер? – с горечью спросил он после минуты молчания, но я по-прежнему видел страх в его зеницах. – Почему ты вообще сюда приехал? Ты настолько сильно хотел отомстить за ошибки моей молодости? За ошибки, о которых я сейчас жалею и за которые каждый день молю Бога о прощении?
Я посмотрел ему прямо в глаза.
- Моя собака, - сказал я и увидел, что он не понимает, а, скорее, не помнит, о чём я говорю.
Это причинило мне ещё большую боль, поскольку свидетельствовало о том, что мои муки были всего лишь ничего незначащим эпизодом в его жизни.
- Я нашёл бездомного пса, - продолжал я спокойно. – Вылечил его и выкормил. А ты его нашёл и сжёг, показывая нам, как поддерживать огонь, чтобы жертва не умерла слишком быстро.
В его глазах блеснуло что-то вроде понимания.
- Ты сошёл с ума, Мордмер? – тихо спросил он. – Ты думаешь о собаке из своего детства? Ты, кто замучил и приказал убить людей больше, чем можешь вспомнить?
- Это крест, который я несу к славе Господа, - произнёс я. – Но я никогда не убивал ради удовольствия. Я никогда не мучил без важной причины. Чем провинился перед тобой пёс, который полюбил меня, Витус? Ты связал ему пасть верёвкой, чтобы он не мог выть, но я видел, как он плачет и смотрит на меня, не понимая, почему я не спасаю его от боли.
Он отпрянул к стене вместе со стулом, на котором сидел, но зря. Я не собирался его бить, хотя когда-то я мечтал об этом. Я обхватил левое запястье пальцами правой руки, чтобы он не заметил, как задрожала у меня рука.
- Это было так давно, - он смог сказать лишь это. – Будто в другой жизни.
- В саду моей памяти ухаживаю за разными цветами, - ответил я. – А мера наказания никогда не может зависеть от времени, которое прошло от совершения преступления, или от последующих поступков грешника.
- Преступления? – он почти взвыл. – Это была лишь собака!
Я покачал головой, ибо ведь не думал, что он был в состоянии понять.
- Что ж, видимо, я слишком сентиментален, - ответил я и вышел за стражниками, чтобы забрали его. Им потребовалось сильно дёрнуть его за плечи, чтобы он двинулся.
Я знал, что теперь уже смогу забыть, а из сада моей памяти исчезнет мрачный цветок, который рос в нём решительно слишком долго.

Эпилог
Вдова Риксдорф испугалась, когда увидела, что я сижу на её собственной кровати, в её собственной спальне. Я улыбнулся лишь губами.
- Не надо кричать, - сказал я. – Я пришёл только для короткой, совершенно частной беседы.
- Заплатила вам, сколько хотели, - тихо напомнила она.
- Закрой дверь, - приказал я.
Она выглядела так же серо и бесцветно, как я запомнил с первой встречи. Мышиные, редкие волосы были у неё сколоты в высокий узел. Я заметил, что у неё дрожат руки. Это хорошо. Люди не должны быть надменными и самоуверенными в обществе инквизитора.
- Чем могу вам служить? – спросила она, и её голос тоже дрожал.
- Информацией, - ответил я. – Прямой, ясной и честной информацией.
Она присела на табурет, осторожно, будто знала, что каждую минуту может наступить момент, когда надо будет срываться и бежать. Напрасно, ибо, во-первых, ей некуда было бежать, а, во-вторых, я на самом деле не собирался причинять ей зла.
- Слушаю вас…
- Люди часто обращаются ко мне за помощью, - сказал я. – Но редко когда хотят, чтобы я занялся инквизиторским следствием. Особенно, когда это касается их близких. Знаешь почему, Верма?
Он покрутила головой, всё время не отрывая глаз от носков сношенных башмаков.
- Потому что инквизитору нельзя отступить, если увидит ересь. Независимо от того, кто и по какому делу его раньше нанял. Ведь не приглашают пожарника, чтобы воспевал красоты пожаров, правда?
Она подняла глаза, но по-прежнему не смотрела мне в лицо, только задержалась где-то на уровне пряжки от ремня. Я видел, что она сильно сжимает руки, так сильно, даже побелели костяшки пальцев.
- И знаешь, Верма, не только это меня поразило в порученном тобой задании. Уже в Гевихте я сориентировался, что местные инквизиторы отнюдь не жаждут выяснять и разглашать дело, а совсем наоборот: всё хотят положить под сукно. То есть, ты желала, чтобы я поехал в Гевихт не гасить пожар, а распалить его.
- Я не нарушила закона, - она почти заверещала. – Вы не можете ничего мне сделать!
- Это так, - ответил я, хотя это было ответом лишь на первую часть высказанного ею утверждения. – Ты оказалась хорошей христианкой, а твой донос послужил нашему Господу и нашей Церкви. Но не хочешь ли меня просветить? Не хочешь ли мне сказать, почему ты донесла на сестру и племянника? Для следствия это не имеет ни малейшего значения. Считай это личным интересом инквизитора.
Теперь она подняла взгляд и посмотрела прямо на меня. У неё были красивые, зелёные глаза, и это было единственной красивой частью её лица.
- Разве Писание случайно не гласит: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня ? – спросила она, и мне не понравилась издёвка, которую я услышал в её голосе.
- Чем тебя обидела, Верма? – спросил я, игнорируя её слова. – Чем она заслужила такую судьбу?
- Она забрала у меня жениха, родила ребёнка… - выдавила она наконец.
Вцепилась когтями в край табурета.
- А я всегда была праздной, инквизитор. Поэтому мой муж шатался по борделям, поэтому прозвал меня бесплодной сукой. А у неё было всё… был ребёнок… а женщина, а женщина… - она оборвала и какое-то время тяжело дышала, а её лицо превратилось в вытянувшуюся, отвратительную маску. – Женщина без ребёнка это просто насмешка…
Я покачал головой, ибо наконец-то понял. И то хорошо, что дело было не в золотой заколке или брошенном в детстве обидном слове. Поскольку и такие вещи люди способны были помнить и по таким вот поводам доносить на своих близких в Инквизицию.
Но в этом случае, благодаря милости Господа, даже грех зависти посеял прекрасный плод.
- Понимаете меня? Понимаете?
Я кивнул. Понимал её, а она, как каждый грешник, искала именно понимания. Но это однако не означало, что оставлю дела как есть. Если была орудием во всемогущих руках Бога, то Бог найдёт способ, как ей помочь. Я не собирался.
- Спасибо тебе за объяснения, Верма. И ещё одно. Такое деяние, как твоё, не может остаться без награды. Может неосознанно, но ты сдержала распространение зла. Твоя семья, соседи и друзья будут несомненно гордиться тем, что оказавшись перед лицом трудного выбора, ты выбрала основы нашей веры и лояльность относительно Церкви, а не такие приятные дела, как семейные узы. Поздравляю тебя от имени Святой Службы.
Я встал и слегка склонил голову.
- До свидания, - сказал я. – Желаю приятных снов.
- За что? – вскричала она. – За что вы так со мной? Я была полезным орудием!
- Правда, - ответил я. Но разве могильщик будет плакать из-за сломанной лопаты? Не та, так другая…
Я простился с ней вежливым кивком и вышел. Из спальни я слышал только сдавленное рыдание, но у меня была неясная уверенность, что Верма Риксдорф жалеет не о своих поступках, а лишь об их последствиях. Молчания, когда её увидят соседи, нечистот, выливаемых на голову, когда будут проходить под окнами, плевков под ноги и глухих проклятий. Не знаете, любезные мои, как сильно ранит презрение, особенно когда ещё недавно была уважаемой особой. А женщина, которая указала инквизиторам на сестру и её маленького сыночка, не сорвёт аплодисментов соседей. Всё же грустно, что самой большой угрозой для наших доносчиков обычно является угроза разоблачить во всеуслышание их доносительство. Что ж, мир не совершенен, ибо ведь каждый человек должен считать поводом для гордости сотрудничество со Святой Службой …
Я не мог удержаться от чувства отвращения к вдове Риксдорф. Если бы она искала истину, озарённая святыми заповедями веры и движимая набожной тревогой! Но она всего лишь жаждала отомстить кому-то, кто ни в чём перед ней не провинился. Она была жалким червем, и как червя я мог её растоптать. Однако я знал, что это было бы не только спорным с точки зрения закона (о чём, может, даже особо не беспокоился бы), но прежде всего, свидетельствовало бы о проявлении излишней милости. А ведь Господь не слепил меня, чтобы я приносил милость, но справедливость. Что я и старался делать, как можно лучше, преисполненный смирения и страха Божьего.